«Сигары» Катаева

В нашей сигарно-литературной рубрике ещё одна находка — малоизвестный рассказ знаменитого советского писателя и основателя журнала «Юность» Валентина Катаева (1897-1986). Сам он сигар не курил, но это в данном случае и не важно.

 Рассказ 25-ти летнего писателя так и называется — «Сигары», хотя его первоначальное название было «Сигары его превосходительства». Впервые он опубликован в авторском сборнике рассказов «Сэр Генри и чёрт», изданном в Берлине в 1923 году.

 О его литературно-художественных достоинствах и/или недостатках судить не беремся — оставляем это на суд читателей.

 Хорошего чтения!

СИГАРЫ

Госпожа фон Волоцкая, вдова генерал майора, командира 52-ой артиллерийской бригады, скончавшегося от несварения желудка и огорчения во время отступления русской армии из Добруджа осенью 1916 года, вот уже в течение 4-х лет со дня великой революции, с усердием, достойным лучшего применения распродавала свое имущество. Это было для неё единственным выходом.

Озабоченная борьбой с внутренней контрреволюцией и ликвидацией 4-х внешних фронтов, республика не обращала внимания на бедственное положение благородной вдовы. Напрасно госпожа фон Волоцкая обращалась в отдел социального обеспечения, в этом учреждении, призванном для обеспечения неимущих граждан, царил ужасный беспорядок. Не было ни швейцара, ни приемных часов, ни даже чиновника для особых поручений. Всеми делами заворачивал мрачного вида матрос, который с первых же слов начал называть госпожу фон Волоцкую — мамашей. У него были совершенно дикие взгляды на социальное обеспечение и разговаривать с ним не было никакой возможности. Напрасно генеральша доказывала ему, что в сущности она самая настоящая демократка и что покойный муж её генерал фон Волоцкий был самых либеральных убеждений; напрасно ссылалась она на бывшего денщика Коцюгу и горничную Дашу. Ничего не помогало. Мрачный матрос зарядил одно:

— Вы ещё можете работать мамаша. Мы для вас ничего не можем сделать. До свиданья мамаша.

— Но поймите, милый, — мягко возражала фон Волоцкая, в то время, как вся внутри содрогалась и клокотала от бешенства, — Но поймите же милый, что мой муж был защитником отечества. Он жертвовал жизнью... И кроме того, ведь я же женщина! А каждый мужчина должен быть по отношению к женщине рыцарем! — при этих словах генеральша подбирала губы сердечком и шаловливо грозила матросу пальчиком.

Матрос сконфуженно опускал глаза и упрямо повторял, крутя в руках химический карандаш:

— Мы ничего не можем сделать, мамаша. До свиданья мамаша.

Тогда госпожа фон Волоцкая раз на всегда прокляла отвратительную республику рабочих и крестьян и стала упрямо распродавать имущество надеясь на неизбежный переворот.

— Не сегодня, так завтра; не завтра, так после завтра... Но в конце концов они уйдут. Дальше так продолжатся не может. Удивляюсь, куда смотрит Европа! — говорила генеральша при встрече со знакомыми своего круга, которых осталось в городе очень немного.

Но Европа смотрела вероятно не туда, куда нужно было генеральше. Одна за другой рушились надежды. Рабоче-крестьянская республика все продолжала существовать и рабочие с портфелями продолжали разъезжать на автомобилях, с видом полных хозяев страны. Госпоже фон Волоцкой все это было крайне противно, но она продолжала стойко распродаваться. Сначала была продана прекрасная библиотека на трех европейских языках. Потом картины и бронза; потом ковры... Ещё недавно в квартире генеральши появлялись зоркие молодые люди в барашковых черных шапках, надвинутых на черные, блестящие глаза и начинался торг. Молодые люди кричали и размахивали руками. Уходили и снова приходили, стучали ногами и курили папиросы. У генеральши болела голова и хотелось, чтобы все это поскорее кончилось. Не вынося шума, она отдавала все вещи за четверть цены, морщилась, страдальчески взмахивала руками и говорила:

— Ну берите, берите, только бога ради не галдите так. Мне все равно. Ах, мне все равно. Хоть бы «они» скорее ушли.

Молодые люди в барашковых шапках благодарили, отсчитывали разноцветные бумажки самых разнообразных стилей, форматов и достоинств, забирали ящики, кипы книг, картины, ковры и исчезали. Квартира пустела, на зато госпожа фон Волоцкая каждое утро пила кофе, варила на примусе куриный бульон, пекла чудесные штучки из сдобного теста.

Но вот однажды наступил день, когда все крупные предметы были проданы и очередь пришла за носильными вещами. Скрепя сердцем генеральше пришлось отправляться на базар. Это был для нее ужасный день. Пыль, зной, ветер, шум, отвратительный запах пота, махорки и перегоревшего сала. Плюшевая портьера была продана очень быстро и очень дешево. В этот день генеральша опять варила бульон и пекла пирожки, а через два дня денег уж не стало и нужно было вести на базар вторую портьеру. И настали для госпожи фон Волоцкой суровые базарные дни. Знойное летнее солнце  жгло её поблекшее лицо, тщательно припудренное дешевой лиловатой пудрой. Осенний дождь поливал её облесший котиковый сак, пушистая, веселая вьюга осыпала её щедрыми легкими снежками и лепила в припухшее с чернотою глаза и скверно выкрашенные брови. Вещи таяли с каждым днем, а генеральша все не унывала и плотно сжав тонкие злые губы шептала:

— Ничего, ничего, «они» скоро уйдут.

И вот наступил тот трагический конец, к которому так твердо и неуклонно шла упрямая генеральша. Была продана последняя рубашка. Продавать больше нечего. Нельзя же было снимать с себя юбку! Голодная, злая, с сухо блестевшими непричесанными волосами и грустным окурком, потухшим в углу давно некрашенного рта, сидела генеральша перед своим туалетным столиком, драпировка с которого тоже была уже давно продана. Она лихорадочно рылась в ящиках, перебирая черствыми длинными пальцами ту жестокую и не имеющую никакой ценности дрянь, которой всегда бывают набиты коробки и ящики женщин её возраста. Пачки порыжелых писем, перевязанные лиловыми ленточками и слабо пахнувших хорошими французскими духами, бархатные альбомы институтских стихов, рыжие глянцевые фотографические карточки, в овальных выпуклых рельефах которых были изображения поручика, капитана, полковника покойного фон Волоцкого, то в бакенбардах, то в длинных усах, то бородатого. Распорядительские бантики, ветхие, истлевшие афишки оперных премьер, напечатанные старинным жирным шоколадным шрифтом и сальные коробки из под конфет дышали на нее обаянием чего то сладкого и невозвратимого. Но среди этих дорогих вещей не было ценных. И в тот миг, когда отчаявшись найти что-нибудь годное для продажи генеральша готова была расплакаться, её пальцы нащупали в самой глубине ящика продолговатую деревянную коробку. Какое счастье. Да, конечно, это были сигары его превосходительства. Генеральша оторвала крышку. Солидные аристократические, одна в одну, густо и нежно пахнувшие усами покойного генерала, они говорили о чудесном, навеки утраченном мире комфортабельных кабинетов ампир, смуглых будуаров, хризантем и кофе, испаряющегося на столике, рядом с бисквитами и кексом. На одну минуту генеральша замечталась, склонив голову над раскрытой коробкой и линяющая слеза капнула на сигару. Но это была только одна минута сентиментальности. А через полчаса, возбужденная мыслью о возможной еде, слегка умытая причесанная и припудренная остатками зубного порошка, госпожа фон Волоцкая  презрительно поджав губы, ходила по базару, предлагая коробку сигар.

Хлестал горячий ветер. Пыль хрустела на зубах. Шумела толпа. Легкие сухие облака летели в пыльном словно полинявшем голубом небе. Трамваи, как смычки визжали по струнам многоголовой площади. Орали мальчишки. Кипятили самовары. На жаровнях трещала и шипела деревянная красная полированная колбаса. Над толпой плыли лиловые и красные арфы. Перекупщики рвали из рук портьеры и простыни. Крепкие вонючие мужики кушали чай без сахару. И сильно перченный борщ у крытых сосновых лотков co вздувшимися парусами тентов. Гомерические, громадные золотые хлебы, скрученные как утробные младенцы румяной пупо. виной, тяжестью своей заставляли гнуться столы. Сахар блистал битым мрамором. Глиняные матросы в голландках таскали в табачный ряд мешки роскошного сухумского табаку, путанной, длинной крошки, пахнущего финиками, и никому не нужны были сигары покойного генерала.

Госпоже фон Волоцкой наступали на ноги, толкали, теснили. Но она только простительно улыбалась и повторяла беззвучным голосом.

— Не угодно ли сигар? Купите прекрасные гаванские сигары. 

Но никому не были нужны сигары покойного генерала. Генеральша валилась с ног от голода и усталости.

Рынок кончался.

Уже милиционеры в красных платках, пронзительно свистя, опрокидывали лотки и пугали баб, теряющих в бегстве яблоки.

И вот, когда казалось, все было кончено, какой то совершенно обалделый от давки, шума и денег кочегар, удачно «спекульнувший» солью, купил сигары его превосходительства. Собственно говоря, они были ему совершенно не нужны. Но этот простодушный малый был уже в том состоянии покупательской горячки, когда ему было безразлично что купить: голубые, лайковые перчатки или персидский ковер. Он, весело подмигивая, сунул коробку сигар в карман масляно-черного пиджака, отсчитал тридцать голубеньких, одна в одну, бумажек и бойко насвистывая скрылся.

— Закурим чтоб дома не журились! — сказал он, уходя.

Через десять минут в ближайшей паштетной генеральша жадно ела жирный борщ, набивая в рот мягкие куски теплого, белого хлеба.

Она говорила:

— Тарелки грязные! Борщ воняет... Черт знает что. Дайте мне пирожок.

О будущем она не думала.